Случайный выбор:
Интересные статьи:
История в творчестве Марины Цветаевой всегда была не фоном, а живой стихией, сквозь призму которой она осмысляла современность и собственную судьбу. Её обращение к историческим темам — это не бегство от настоящего, а способ говорить о вечном через прошлое, находить архетипические параллели и выстраивать свой миф о России. Три ключевых произведения — поэмы «Переулочки» (1918-1921), «На Красном Коне» (1921) и цикл «Стихи к сыну» (1932) — представляют собой разные грани её историософии, эволюционирующей от личного мифа к трагическому пророчеству. Далее…
Судьба гения часто складывается трагически, но история Марины Цветаевой – это один из самых пронзительных примеров того, как пророчество, брошенное поэтом в вечность, сбывается с неумолимой и горькой точностью. Строка, ставшая названием этой статьи, была написана ею в 1913 году, в самом начале пути, когда юная Марина, полная сил и дерзкой уверенности, только выпустила свой первый сборник. Далее…
История взаимоотношений Марины Цветаевой и Анны Ахматовой – это не история дружбы и не история вражды. Это классический пример «творческого диалога на расстоянии», дуэли двух равновеликих, но полярных поэтических вселенных. Они редко виделись, их судьбы и характеры были кардинально противоположны, но на протяжении десятилетий они существовали в пространстве русской поэзии как два магнитных полюса, неизбежно притягивающихся и отталкивающихся. Далее…
Роберт Рождественский
Байкальская баллада
Их напрасно весь день искали.
Вдалеке
от привычных дорог
катерок посадило на камни.
Уходил на дно
катерок.
Экипаж катерочка —
четверо,
да еще пассажирка одна…
Видно, так судьбою начертано,
что вода
чересчур холодна.
Знали все
(зачем утешаться
и надеяться на чудеса?) —
в этом климате можно держаться
на поверхности
полчаса,
а потом…
Да ну его к черту!
Все равно не спасется никто…
Капитан
взглянул на девчонку:
— Парни,
ей-то это
за что?!
Мы
пожили не так уж мало,
а она
всего ничего…
Но ведь есть на катере
мачта!
Это ж —
лодка на одного!..
И не надо, сестренка, плакать…
Мы немножко
обманем смерть…
А она:
— Не умею плавать… —
Он:
— Тебе и не надо уметь!..
Мы привяжем тебя,
спеленаем —
не утонешь во веки веков…
Только ты постарайся, родная,
доплыви за нас,
мужиков.
Может, холод взять не успеет…
В общем,
кончим этот базар!
Передашь наши письма на берег.
Приготовься.
Я все сказал…
…Первый написал коротко:
«Извини за почерк —
холодно.
Извини за кляксы —
мокро.
Так и потонуть
можно.
Если не придет к нам
спасенье,
выйди замуж.
Твой Сеня…»
А второй
на лоб сдвинул шапку.
Передал письмо.
Ножкой шаркнул.
А в письме:
«Натаха!
Рыдать погоди!
Слезы
неполезны для красавицы…
Мы еще поплаваем!
Все впереди!
Все впереди,
кроме задницы…»
Третий
к рубке вздыбленной
плечом привалился,
шевелил губами —
широк да невезуч.
То ли — матерился,
то ли — молился,
то ли — что-то важное
учил наизусть.
«Бывшая жена моя,
кончай свою дележку —
простыни-подушки,
чашки-сапоги…
Сбереги Алешку!
Алешку.
Алешку.
Сбереги мне
сына.
Алешку
сбереги…
Знаю, что меня ты
любила
понарошку.
Но теперь —
хоть мертвому! —
перечить не моги:
сбереги Алешку.
Алешку.
Алешку.
Я тебя прощаю.
Алешку сбереги!..»
А четвертый
буркнул нехотя:
— Некому писать!..
Да и — некогда…
…Письма спрятаны в целлофане.
(Лица мокрые,
будто в крови.)
Помолчали.
Поцеловали.
И сказали глухо:
— Живи… —
Подступившие слезы вытерши,
привязали,
сказали:
— Выдержи… —
оттолкнули,
сказали:
— Выплыви… —
И смотрели вслед,
пока видели…
И плыла она по Байкалу.
И кричала,
сходя с ума!
То ль —
от гибели убегала,
то ли —
к гибели
шла сама.
Паутинка ее дыханья
обрывалась у самого
рта.
И накатывалась,
громыхая,
фиолетовая темнота!
И давили
чужие письма.
И волна как ожог была…
Почтальонша,
самоубийца —
все плыла она,
все плыла.
Все качалась
под ветром
отчаянным,
ослепительным,
низовым…
И была она
Чрезвычайным
Полномочным Послом
к живым!
Долгим эхом,
посмертным жестом,
вдовьим стоном
на много дней…
…А потом
вертолетный профектор,
чуть качаясь,
повис
над ней.
